07:10 

Как le papillon кровать собирала

Le papillon))
"Бояться иронии - значит, страшиться разума" С. Гитри
Эта история началась с того, что я и мой добровольный носильщик, а по совместительству — близкий приятель Д. вернулись домой из магазина, нагруженные разного рода поклажей не хуже караванных верблюдов.
— У-ф-ф! Ну ты и горазда делать покупки! — тяжело дыша, проговорил Д., бесцеремонно бросив в угол особенно тяжёлый пакет. В пакете что-то жалобно звякнуло. Так как в перечне моих приобретений не значилось ничего, способного издавать такие звуки, я насторожилась, но тут же отвлеклась на очередную реплику Д.
— Пусть тебе твой Н. сумки таскает!
Я терпеливо объяснила, что мой Н. находится в очередном вояже по Европе и вытащить его оттуда даже ради такого знаменательного события, как поход со мной по магазинам, будет весьма проблематично.
— Ладно, эксплуатируй, пока я добрый! — великодушно разрешил Д. — А я пойду домой, пока ещё не нажил с тобой грыжу.
У меня возник вполне логичный вопрос, куда отправится Д., если всё-таки эту грыжу наживёт, и не намерен ли он в таком случае поселиться у меня, но я была поглощена другой проблемой и потому промолчала.
— А у меня кровать не собрана, — пожаловалась я. — Вот уже неделю как куплена и не собрана.
— Не дрейфь, Леська, что-нибудь придумаем! — успокоил товарищ и удалился, на прощание покровительственно похлопав меня по плечу.
— Вот и вся помощь! — ворчливо пробормотала я и начала разбирать сумки.
За этим занятием меня и застал громкий и требовательный стук в дверь.
От неожиданности я уронила на пол коробку с тортом, помянула недобрым словом свои обширные социальные связи и посмотрела в глазок.
На площадке маячили два давно не бритых типа с мрачными физиономиями, наводящими исключительно на мысли о непочтении данных типов к Уголовному кодексу.
— Кто там? — спросила я, как мне казалось, вполне строгим голосом.
Впрочем, тут же стало ясно, что вместо строгого голоса до визитёров донёсся какой-то мышиный писк.
— Мы — мастера! — гордо заявил один тип, пониже, старательно улыбаясь в глазок.
Хищная улыбка подсказала мне, что квалификацию этот мастер приобрёл отнюдь не в цехе у станка.
— Какие мастера? — упавшим голосом спросила я, мгновенно вообразив себе матёрого домушника с набором отмычек и ломом за пазухой.
— Кровать собирать будем, — нехорошо ухмыльнулся второй тип и зачем-то продемонстрировал мне здоровенный перфоратор.
«Точно, мастера, — обречённо подумала я. — Работники ножа и топора».
— Открывай, хозяйка, у нас времени мало! — раздалось из-за двери.
— Не открою! — героически пискнула хозяйка. — Уходите! Я сейчас полицию вызову!
— Придурочная хозяйка, — осуждающе заметил первый тип. — Вы лучше приятелю своему позвоните. Это он нас позвал. Мы кровать пришли собирать.
— Какому приятелю? — при упоминании кровати я окончательно разъярилась и теперь изъяснялась тоном, близким к шипению разбуженной в недобрый час кобры.
— А такому приятелю, который Д., — почти вежливо ответили мне. Естественно, я тут же вняла этому дельному совету и мгновенно набрала номер друга, причём отнюдь не с целью философской беседы о погоде.
Позже Д. рассказывал, что мои реплики отличались удивительной эмоциональностью и лаконичностью.
— Какого чёрта! — заорала я в трубку. — Какого, я тебя спрашиваю, чёрта!
Ошеломлённый столь бурным проявлением чувств, друг сумел добиться от меня более осмысленной речи далеко не сразу.
— Кого ты ко мне подослал? — с трудом оставив тему нечистой силы, поинтересовалась я.
— Как кого? — искренне удивился Д. — Рабочих, чтобы кровать собирать. Нормальные, вроде, ребята, они у наших соседей ремонт делают.
— Спасибо тебе, дорогой Д., за заботу! — язвительно проговорила я. — Век тебе этого не забуду!
Д. не успел выяснить причину столь пылкой благодарности, потому что я повесила трубку.
Найдя объяснение внезапному визиту мрачных типов, я снова прильнула к глазку, оценила габариты нежданных гостей и, обречённо вздохнув, открыла дверь.
— Ну, здрасьте, хозяйка! — угрожающим тоном произнёс здоровяк с перфоратором.
«Всё, капут, — пронеслась у меня в голове трагическая мысль. — Убьют и закопают мои бренные останки в горшке с фикусом».
«Погиб поэт, невольник чести!» — съехидничала я-человек.
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный», — вяло огрызнулась я-автор.
На этом поэтическую дискуссию пришлось завершить, ибо уголовного вида мастера явно ждали от меня реакции на приветствие.
— З-з-здрасьте… — прозаикалась я, отступая вглубь квартиры.
— Да Вы не бойтесь, — проявил редкостную проницательность мастер пониже. — Мы не кусаемся.
— Гы-гы! — подтвердил его шкафообразный напарник.
Я внезапно сообразила, что фикуса у меня нет, и склоняться над моей уединённой могилой на манер лермонтовского дуба будет разве что какой-нибудь из моих многочисленных кактусов.
Мысль эта была до того печальной, что я горестно вздохнула и неодобрительно покосилась на кактусы. Вопреки ожиданиям, кактусы от моего взгляда не завяли.
— Ну, куда проходить? — угрюмо спросил верзила, оглядев наш тесный коридор и не обнаружив в нём никаких намёков на требующую сбора кровать.
— Туда, — робко сказала я, указав рукой в сторону нужной комнаты и прикинув, нет ли там каких-нибудь особо ценных вещей, дабы не искушать судьбу в лице свалившихся мне на голову мастеров. Однако ценнее громоздкого телевизора был только забытый в кресле справочник Розенталя, польститься на который мог разве что обезумивший филолог вроде меня. Однако, памятуя последний визит кафельщиков, закончившийся утратой особо ценного динамофонарика и лампочки в 40 ватт, справочник я всё-таки унесла на кухню.
Там я уселась на диван и блаженно прикрыла глаза, предвкушая глоток горячего чая с лимоном, но мои мечты были бесцеремонно разбиты пронзительным телефонным звонком.
Кружок лимона сорвался с вилки и полетел на пол; тщательно заваренный чай разлился по новой скатерти, придавая ей утончённо бежевый цвет.
Пока я, чертыхаясь, перестилала скатерть, телефон замолчал. Облегчённо вздохнув, я вновь налила в чашку заварку, отрезала лимон и даже подумала, что жизнь, в принципе, неплохая штука — особенно когда выпадет возможность выпить в тишине и спокойствии крепкого чаю.
Вероятно, думать об этом не следовало, ибо проклятый телефон зазвонил вновь.
От неожиданности я вздрогнула, вследствие чего чай вторично разлился по столу. Теперь на скатерти образовалась весьма оригинальная композиция из коричневых разводов на синем фоне, увенчанная ярко-жёлтой лимонной долькой.
Сделав вид, что ничего не произошло, я ответила на звонок, причём в моём голосе разгневанные интонации явно преобладали над приветливыми.
Не обращая на детали интонации внимания, Н. принялся вдохновенно рассказывать, какой вид открывается сегодня с la tour Eiffel на славный город Париж. Я вежливо восторгалась, мысленно представляя, как сбрасываю с этой башни все телефоны мира. Н. наконец-то обратил внимание на неестественность моего восторга и без особого энтузиазма поинтересовался причиной.
— Всё в порядке, дорогой, у меня вовсе не странный голос, просто связь плохая, — как можно беззаботнее заверила я, прибавив про себя: «А если ты сейчас же не оставишь меня в покое. Я позвоню тебе в семь утра и, захлёбываясь от счастья, расскажу, какой вид открылся мне из окна трамвая седьмого маршрута».
Едва распрощавшись со слегка разочарованным Н., я снова услышала звонок телефона. Жестокие люди, коварно именующие себя моими друзьями, тоном змея-искусителя звали меня на набережную то ли для совершения променада, то ли для массового утопления. Ни то, ни другое одинаково не входило в мои планы.
— Я не хочу гулять, — тоскливо сказала я. — Я хочу выпить чаю.
— Зайдём в кофейню — выпьешь, — беззаботно ответили мне.
Я не хотела идти в кофейню. Куда больше мне импонировала возможность закинуть ноги на спинку дивана и читать книгу, предварительно заперев комнату на висячий амбарный замок.
Услышав это пожелание, друзья упрекнули меня в душевной чёрствости и обиженно повесили трубку. Я мрачно прикинула, как mon papa отнесётся к выброшенному из окна мобильнику и пришла к выводу, что столь эффектный жест не произведёт на моего стрессоустойчивого родителя должного впечатления.
Я без удовольствия выпила остывший чай, вприкуску заедая его лимоном, легла на диван, открыла книгу, и тут моих ушей достиг трагический возглас:
— Хозяйка!
Я вспомнила про рабочих, которые уже довольно длительное время собирают несчастную кровать, хотя их двое, а она — одна, поэтому численный перевес определённо на стороне тружеников молотка и перфоратора. Судя по драматичности услышанного мной вопля, кровать выигрывала за счёт разницы в весовых категориях, придавив собой кого-то из рабочих.
У прибежавшей на зов хозяйки потребовали клей ПВА и деликатно намекнули на перекур. Я вручила рабочим клей с напутствием не использовать его для соединения деталей, ибо для этой цели человечество давно придумало саморезы, а любезные производители кровати даже включили их в комплектацию. Пока я-автор тихо возмущалась необходимости думать о столь прозаичных вещах, я-человек посредством не самых изысканных в литературном плане выражений выгнала рабочих курить на лестницу.
Закрыв за ними дверь, я почти сразу же услышала, как соседи принялись громогласно побуждать рабочих травиться табаком в квартире. Решив, что я выше споров с соседями, я вернулась на кухню и минуты три усиленно пыталась постичь содержание лежащей на столе книги, однако доносящийся из подъезда шум напрочь отбил охоту к чтению.
Как выяснилось, рабочих всё-таки выставили с лестничной площадки, и они, невежливо отзываясь о моих соседях, вернулись к прерванному занятию.
По истечению второго часа сбора кровати я поняла, что рабочие, вероятно, принимают меня за идиотку с деньгами, так как, помимо всего прочего, меня угораздило им заплатить. Следующей мыслью было то, что этой самой идиоткой я, похоже, и являюсь. Я-автор громко заявила, что не обязана думать о деньгах. Я-человек язвительно посоветовала ей поужинать томиком поэзии Серебряного века. Я-автор гордо заявила, что сыта пищей духовной и налила себе вторую кружку чая. Я-человек закручинилась и, машинально отхлебнув чай, позвонила Д.
— Гони их в шею, я сам соберу, — выслушав мои жалобы на нерасторопность рабочих, велел друг. — Жди, я скоро буду.
Едва войдя в квартиру, Д. засучил рукава, то ли готовясь таким образом к сборке кровати, то ли собираясь всыпать зарвавшимся рабочим по первое число. Последние весьма впечатлились грозным видом моего товарища и покинули квартиру так резво, что даже позабыли вернуть мне тюбик с клеем. Впрочем, меня это не слишком расстроило, так как потеря клея представлялась мне чем-то совершенно незначительным по сравнению с утратой справочника Розенталя. Тут я-человек некстати вспомнила о финансовой стороне вопроса и прохныкала:
— Так деньги же заплачены…
Я-автор заскрежетала зубами, видя, как рушатся последние надежды на спокойный вечер.
— Дура ты, Леська, и не лечишься, — охарактеризовал друг и отправился самолично обозревать фронт работ.
— Да я её за пять минут соберу, — хвастливо заявил Д. и велел мне принести молоток. Молоток я принесла и не без опаски положила его на рассыпанные в кресле саморезы. Зачем другу понадобился молоток, я не спросила, дабы ненароком не нарваться на обсценную лексику.
Спустя полчаса рассыпанные в художественном беспорядке саморезы украшали ковёр, всё вокруг блестело от клея, а сам мастер ругался последними словами, пытаясь очистить брюки от фрагментов прилипшей к ним инструкции. Я робко спросила, что случилось. На меня вяло замахнулись молотком и велели бежать в магазин за «Моментом». На мой острожный вопрос: «Зачем он тебе?» друг невежливо рявкнул:
— Нанюхаюсь и в универ не пойду! — после чего я сочла за лучшее исчезнуть.
Вернувшись домой с тюбиком клея, я увидела следующую картину: полностью собранная кровать стояла посреди комнаты, а Д. с блаженным видом курил перед открытым окном. От немедленной пытки ультразвуком его спасло только то, что по причине бронхита у меня не было голоса. Вместо этого я страшным шёпотом поинтересовалась, зачем нужно было посылать в магазин бедного больного человека.
— Смотри-ка, — флегматично отозвался друг, — как только ты ушла, у меня сразу всё получилось. Делай выводы.
Я-человек мысленно прикинула, какой способ убийства является наименее гуманным, я-автор мгновенно сочинила Д. пространный некролог. После этого две половинки моего «я» объединились и скучным голосом сообщили, что у меня дома не курят.
— А где благодарность? — без видимой связи с моей укоризненной репликой вопросил друг.
— Хочешь, я тебе стихотворение посвящу? — охотно предложила я.
— Посвящала уже, спасибо. Я его жевал — оно несъедобное, — отозвался мой меркантильный товарищ.
— Тогда я нарисую твой портрет! — с энтузиазмом предложила я.
— Спасибо, уже нарисовала, — хмыкнул Д. — Друзья до сих пор интересуются, чья это мрачная рожа висит у меня над кроватью.
Вот этого я уже стерпеть не могла.
— Ах, «мрачная рожа»? А ты давно себя в зеркало видел?
Д. попытался что-то возразить насчёт своего безупречного внешнего вида, который не испортить даже моими дурацкими портретами, но тут у него зазвонил телефон, и друг разом сник, забыв о своём риторическом запале.
— Моя девушка звонит, — сообщил он тоном трагического героя, решившего под занавес заколоться кинжалом, и поднёс телефон к уху.
— Да, зайка, я у Леси. Как «что я делаю у Леси»? Кровать собираю! — бесхитростно сообщил друг. Вероятно, девушка Д. приняла упоминание кровати за какой-то особенно изысканный эвфемизм, потому что дальнейшая беседа протекала на повышенных тонах и закончилась, судя по всему, бурной истерикой по ту сторону телефонной трубки.
После этого Д., горестно вздохнув, затушил сигарету и с видом мученика, идущего на казнь, направился к входной двери, но покинуть квартиру не успел, так как столкнулся в прихожей с mon papa.
— Ну что, собрали кровать? — весело поинтересовался родитель, очевидно, предполагая пошутить.
— Собрали, — радостно отозвался Д., не без удовольствия наблюдая, как вытягивается папино лицо.
— И где она? — осторожно спросил mon papa.
— В спальне, конечно. Я сам собирал! — похвастался Д. и с самодовольной улыбкой распахнул дверь спальни, демонстрируя папе кровать, возвышающуюся посреди комнаты, как танк ИС-3 на Комсомольской площади.
— Во-первых, — тоном, не сулившим нам с Д. ничего хорошего, начал mon papa, оглядев со всех сторон результат работы моего бесценного товарища, — почему кровать стоит в таком странном месте? А во-вторых, почему она неправильно собрана?
— Как неправильно? — до глубины души оскорбился самопровозглашённый мастер по сбору кроватей Д.
— А вот так! Ты инструкцию видел?
— Я на неё сел, — смущённо пробормотал Д., опустив очи долу. — И она прилипла к моим брюкам.
— Толпа непуганых идиотов, — охарактеризовал mon papa и, выставив нас с Д. из комнаты, принялся разбирать кровать.
На протяжении двух часов обиженный Д. снова курил перед открытым окном, а я тоскливо пила минеральную воду, потому что в доме закончилась заварка. К моменту завершения сбора кровати мы пропахли табаком, как кресла в зале для курящих, и успели вспомнить все недостатки друг друга, да так успешно, что потом три дня не разговаривали. Но в целом история закончилась хорошо, кровать, так долго не дававшая мне покоя, всё-таки была собрана, правда, mon papa зарёкся доверять мне что-то более ответственное, чем посещение магазинов…

@темы: будни сумасшедшего филолога

URL
Комментарии
2012-01-13 в 17:45 

ketinosha
о боже!Это прекрасно)))))

2012-02-11 в 10:00 

Le papillon))
"Бояться иронии - значит, страшиться разума" С. Гитри
ketinosha, спасибо!

URL
     

Записки сумасшедшего филолога

главная